больше о Китеже

 

РОССИЯ РАСПЯТАЯ

 

 

Илья Глазунов
( Ilia Glasunov )

Избранная часть из главы Волга

 


...Прошло несколько лет. Я снова в Горьком. Моя цель — побывать в местах, описанных Мельниковым-Печерским, над иллюстрациями к собранию сочинения которого я работаю. Все так же за синими далями в лесах, в полях лежит древняя земля, повитая неумирающими легендами, все так же таинственно поет могучий волжский ветер. Осуществляется моя давнишняя мечта — побывать на озере Светлояре, в лесном загадочном Заволжье, хранящем столько легенд, столько по-детски прекрасных и мудрых верований народа.

Необъятны дремучие леса Заволжья, они тянутся далеко на север, где соединяются с устюжскими и вологодскими дебрями. С давних пор в них находили приют все, для кого жизнь оказывалась злой мачехой: остатки разбитой и разогнанной поволжской вольницы, беглые крестьяне, не хотевшие нести тяготы подневольного труда. Староверы, видевшие в новшествах коварные происки антихриста, тоже стремились огородиться стеной заволжских лесов от “мира, лежащего во зле”. Так создался своеобразный, неповторимый мир, называемый “стороной Кержецкой”, отрезанный от всей России, живущий по своим неумолимым законам. Суровый и поэтичный, выковывал этот мир удивительные по силе духа народные характеры. Люди порою шли на самосожжение, видя в нем единственную форму протеста против новшеств. Начиная с XVII века, росли один за другим раскольничьи скиты, формировался жизненный уклад, так не похожий на жизнь остальной России. Давно разрушены все скиты, навсегда ушел патриархальный их уклад, но грустные поэтические легенды сохранили до наших дней светлую веру в чудо, преображающее жизнь в царство добра, незримо живущего в мире.

Бесспорно, одно из самых красивых русских сказаний — народная легенда о граде Китеже, не раз вдохновлявшая поэтов, художников, музыкантов. Легенда о Великом Китеже — “Китежская летопись”. По предположению П.Н. Мельникова-Печерского, сочинена в заволжских скитах. В “Китежской летописи” говорится, что великий владимирский князь Юрий Всеволодович, посетив ряд городов Руси, приехал в волжский Городец — Малый Китеж. Оттуда он поехал сухим путем на восток и на берегу озера Светлый Яр, “в месте вельми прекрасном и многолюдном”, построил город-крепость Большой Китеж. Впоследствии, спасаясь от преследовавшего его по пятам Батыя, князь Юрий скрылся в этом городе. Наутро Батый взял штурмом Малый Китеж и всех во граде порубил, а некий Гришка Кутерьма, не выдержав пыток, показал ему путь к озеру Светлый Яр, где в Большом Китеже скрывался князь Юрий. Помните, как А. М. Горький передает эту легенду в повести “В людях”?

Обложили окоянные татарове,
Да своей поганой силищей
Обложили они славен Китеж-град.

В ответ на мольбы Китежа спасти от глумления церкви, жен, детей и старцев Бог велит архангелу Михаилу:

Сотряхни землю под Китежем,
Погрузи Китеж во озеро.

А Мельников-Печерский так излагает эту же легенду: “Подошел татарский царь ко граду Великому Китежу, восхотел дома огнем спалить, мужей избить либо в полон угнать, жен и девиц в наложницы взять. Не допустил господь басурманского поруганья над святыней христианскою. Десять дней, десять ночей батыевы полчища искали града Китежа и не могли сыскать, ослепленные. И досель тот град невидим стоит — откроется перед страшным Христовым судилищем. А на озере Светлом Яре тихим летним вечером виднеются отраженные в воде стены, церкви, монастыри, терема княжеские, хоромы боярские, дворы посадских людей. И слышится по ночам глухой заунывный звон колоколов китежских. Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая”.

По народным представлениям, град Китеж, скрытый от глаз греховного мира, — земной рай, откуда праведники посылают грамоты людям, наставляя их, как жить в миру. Жизнь в славном Китеже совсем особая — ясная и светлая. Можно попасть в него и заживо, но возврата оттуда нет. А попасть можно так: отговев и причастившись, без ума и посоха надо пройти по Батыевой тропе к Светлому Яру, там откроется в одном месте темная пещера — вход в Китеж-град. И путник входит в открытые врата затонувшего мира, храня веру в существование чуда на земле.

Много спорили и спорят о происхождении легенды, изучают почву, измеряют глубину озера, ныряют с аквалангом на дно Светлояра. Доказывают научно, что нет и не могло быть града Китежа в озере, что другой Китеж штурмовали полчища Батыя, в другом месте остатки древней крепости. Но главная прелесть легенды о граде Китеже в том, что раскрывает она и красоту, и удивительную чистоту народа, хранящего в своей памяти светлую веру в чудо, в красоту земную. Удивителен все-таки мир России, где рядом со сверкающими стеклом железобетонными корпусами заводов и комбинатов, космическими кораблями и сложными электронными машинами живет вера в легенду, в град Китеж — невидный и взыскующий, ушедший до времени, до срока означенного, в синие воды озера Светлояра...

Шофер Миша мчит нашу машину к Светлояру. — Сейчас ничего особенного не увидите — летом надо, — говорит он.

За ветровым стеклом пробегают белые свечечки берез, вьются проселочные дороги, на которых лежит выпавший ночью первый снег. Легкий мороз сковал грязь и обратил лужи в куски серебра, тускло отражающего серое; ненастное небо. Только над горизонтом (не там ли, где озеро Светлояр?) узкий светоносный прорыв в уже зимнем небе...

Пролетает деревня Знаменка... Должен сказать, что впервые в жизни под Нижним Новгородом я испытал чувство поистине великого изумления перед фантастичным богатством резьбы наличников на крестьянских избах. Самая распаленная фантазия не может (даже после северных изб!) представить себе все творческое буйство и великолепие по-царски изукрашенной резьбы. Слов нет — надо видеть! Здесь и солнце, и узор снежинок, и разгул весенних лугов, и гирлянды цветов, увенчанные коронами, и сидящие птицы, готовые слететь с деревянных веток!.. Ажур и барельеф — почти скульптура, — и ни одного одинакового окна! Ни одного на сотни изб! Как души человеческие, все разные. Хотя конструкция изб одна. Под крышами висят венки — древняя традиция языческой Руси.

— Это кто ушел в армию. Ребятам девушки плетут при расставанье. Он в армии, а венок висит под крышей, как память о нем, — в армии человек, значит! — поясняет Миша. — А вот река Керженец; может, это и враки, но старики говорили, по ней Стенька Разин плавал, здесь озеро Разина есть, за Семеновом.

Из-под колес машины вылетают сороки, поэтические спутники русской зимы.

— А окно можно мастеру заказать?

— Можно. Здесь все режут, — снисходительно отвечает Миша. — Рублей десять — пятнадцать стоить будет. Может, чуть поболе! Он крутит приемник “Москвича”, автомобильное радио звучит в полную силу. Впереди разъезд у ветряных мельниц, направо — село Владимирское, что у самого озера Светлояр.

В центре — покосившийся шпиль церковки. Тут наша машина неожиданно стала. Миша поднял капот и деловито стал копаться в моторе.

— Пока сходите на озеро — починю, — обнадежил он, улыбаясь широкой улыбкой, обнажающей розовые, словно с подпиленными белыми зубами, десны. У него широкое лицо в веснушках, желтые ресницы и брови.

В небольшой чайной села Владимирского не было ни знакомых шишкинских медведей, ни “Девятого вала” Айвазовского. На стене строго и деловито висел лозунг: “Коммунизм создается трудом и только трудом миллионов!”, а рядом — другой: “Товарищи! В борьбе за молоко и мясо не теряйте ни полчаса!” И только потом я заметил под стеклом вправленные в раму репродукции с картин, где в бурке мчался Чапаев наперегонки с гоголевской “Тройкой”.

Когда я стал рисовать старинную, интересную по архитектуре церковь, за спиной, как всегда, появились любопытствующие, преклонных лет люди. Начался разговор. Я наводил его на град Китеж.

— А как звон-то слышно? — спрашиваю вскользь у моих собеседников — старика и старушки. — Колокола звонят в Светлояре под водой?

— Да нет, — отвечает старик, — болтают только зря. — Он пристально посмотрел на меня: — Побасенки это все.

— А я вот слышал, что звонят, — приехал специально на озеро посмотреть, нарисовать его, стариной поинтересоваться.

— А может, ты услышишь, пойди. Люди слышат, и ты услышишь, чем ты хуже других? — успокоила меня старушка после некоторого раздумья.

— Держи карман шире, услышишь сейчас, — с ехидцей вмешался старик, — колокола-то звонит только в праздники, и то в престольиые. А сегодня, что? Ничего!

Мальчишки, молча слушавшие эту беседу, фыркнули, и один степенно сказал:

— Сказки, вранье все это. В озере глубина двадцать восемь метров, вода чистая и прозрачная, и ничаво там нет. Мы не слышим никаких колоколов, когда рыбу удим! Нам училка все рассказала про это озеро, — у нас лагерь там пионерский на горах разбит летом! Купаемся...

— Не только звон слышно, — упорно продолжает старуха, — много здесь такого бывает, чего нигде больше не увидишь. Один человек видел, как с неба серебряная веревка опустилась, дошла до воды, вода вскипела белой пеной, вышли из воды по четыре в ряд с хоругвями старцы и потерялись в небе.

Рассказывают мне и более современную интерпретацию: “Ехал из города Семенова на такси человек, доезжает до озера Светлояра. Остановил шофер машину у воды: “Приехали, — говорит, — вылезай”. А он говорит: “Не бойся, добрый человек, поезжай по воде к середине озера”. Не помнит сам шофер, как доехал до середины озера, — оглянулся — машина на другом берегу, в руках смятые деньги, а по озеру только круги идут... ”

Тут же не смог и закончить рисунок — почти бегом побежал по дороге, которая ведет к Светлояру. До сих пор, до наших дней, называется эта дорога тропой Батыя. По ней вел Гришка Кутерьма вражескую конницу. Многие прошли по ней, ожидая встречи с чудом. Пошел я с бьющимся сердцем. За селом, как в сказке, три дороги круто расходятся: прямо, направо, налево. Пошел прямо — и не ошибся. Впереди, за полем, лес, — вспомнил нестеровскую картину “Два лада” — березы, белые и нежные, стеной стоят за полем на холме. И вдруг... Вот оно — озеро... Маленькое, ровное, почти круглое, как рисуют на древних иконах в житиях подвижников. Вода прозрачная и недвижимая, как налитая в огромную чашу, края ее образуют с одной стороны холмы, а с другой — поля, где некогда росли дремучие леса. В них и терялась тропа Батыя... Под чьей-то ногой или звериной лапой хрустнула ветка в лесу ... А с севера ползут и ползут тяжелые свинцовые тучи, застилая весь горизонт, как некогда дымом пожарищ застилали русские просторы орды Бату-хана. Тишина до звона в ушах... Хочется обойти озеро, увидеть его со всех сторон. Оно отовсюду грустно и красиво. Голые ветви девически-нежных берез целомудренно закрывают воды Светлояра. Дымчато-строгие стволы и ветви сплетены в длинные напевы узоров, изысканные и простые, совсем как на древних тканях. Маленькие, пробивающиеся из-под земли сосенки, как княжичи среди верной дружины на дедовских тризнах, слушают суровую быль о дальних походах и жарких сечах с врагами. Вспомнилась лучшая картина Васнецова “Боян”. На кургане сидят седые воины и слушают Бояна, его песни сливаются с шумом ветра и вторят буйному вихрю косматых туч. Мальчик, княжич, как маленький орленок. Для него песня Бояна — решение всей дальнейшей судьбы, первое приобщение к служению великой идее, пробуждение жажды подвига, пламя которого уже зажгло не по летам мужественное сердечко будущего Великого князя земли русской...

Не знаю, сколько я просидел у озера, но вода Светлояра оставалась неподвижной, отражая низкие холодные небеса.

“У нас были здесь молебны, они подобны были раю... У нас звон был удивленный, удивленный звон подобен грому”, — пели старообрядцы о граде Китеже еще на памяти Короленко, которому, как и многим, “захотелось посетить эти тихие лесные пустыни, где над светлым озером дремлет мечта народа о взыскующем невидимом граде, где вьется в дремучих лесах темный Керженец, с умершими и умирающими скитами”.

Да, нельзя забыть это необыкновенное озеро! Слишком много слез и крови впитала в себя русская земля, слишком много дум и надежд отдала его прозрачным, как слеза, водам. Разве нет у нас у каждого в душе своего рода града Китежа? Ощутить его в себе, просветленным сознанием услышать живущие в нас незримые голоса совести и правды, осмыслить высшее назначение поступков человека — значит, постичь тайну человеческой жизни на земле, истоки судеб и подвигов во имя добра...

Сбережем наши грады Китежи! Сбережем древние легенды народа — памятник трудного исторического пути. Пусть мы не верим, становясь взрослыми, в доброго, чудесного Конька-горбунка и пойманную Жар-птицу. Детские дни, когда мы верили в сказку, в чудо, согревают нас и сегодня. Смешно разубеждать нас, что Жар-птицы нет и не может быть. Эти сказки доставили нам когда-то столько радости и детского безмятежного счастья! И ведь есть мечта! Китеж-град! Каждый вкладывает свою мечту и надежду, свою правду в красоту этого сказания — самого красивого из всех исторических русских народных преданий...

* * *

Читатель! Эти строки о граде Китеже были мной написаны давно, в 60-е годы в моей книге “Дорога к тебе”, публикация которой в журнале “Молодая гвардия” вызвала тогда бешеную критику и многочисленные нападки недоброжелателей. Сегодня, говоря о великой в своем значении для русского человека легенде о граде Китеже, я не могу не сказать о еще более древнем расовом пласте самосознания, где живет историческая память тысячелетнего бытия наших предков. И тем самым предуведомить читателей об особой главе этой книги, где хотел бы поделиться результатом многих лет исканий, раздумий и радостных открытий, которые подарили мне труды русских и европейских исследователей, замолченные, словно закатанные под асфальт современными учеными. Речь идет о нашей общей прародине — “Стране совершенного творения”, где жили когда-то вместе все те, которые сегодня дали нам возможность говорить об истории европейских народов белой расы. Их называли всегда арийцами, а после произвольной трактовки этого исторического термина немецким национал-социализмом с его эгоистическим шовинизмом — индоевропейцами. Ученые ХХ века в большинстве своем далеки от этой темы и ее правильного решения.“Мы знаем, что ничего не знаем”.

 

 

ВАЛЕНТИН НОВИКОВ

ИЛЬЯ ГЛАЗУНОВ

Среди русских художников

 

 

Меняются правительства и правители, меняются поколения, меняется даже лик земли. Но подлинное искусство остается на века, сохраняя в творениях художников дух эпохи, образы людей, мироощущение современников. Художник — это тот, кто впитывает в себя время, отражает его в своих произведениях, но остается не подверженным моде времени.

10 июня нынешнего года исполняется 70 лет всемирно известному русскому художнику Илье Сергеевичу Глазунову. Символично, что эта юбилейная дата приходится на рубеж веков и тысячелетий, когда по традиции идет переосмысление исторических путей и судеб не только нашего Отечества, но и всего мира. И в контексте этого процесса представляется, что полувековая кипучая творческая и общественная деятельность Ильи Глазунова, говорящего о себе, что он пришел из ХIХ века, но является и человеком ХХI века, имеет особое промыслительное значение.

Илья Глазунов с его вдохновенным талантом, высочайшим профессиональным мастерством, основанным на лучших традициях отечественной и мировой культуры, с его эрудицией историка и мыслителя, гражданственной устремленностью и невероятной трудоспособностью стал могучим столпом не только русского национального духа, но и всей нашей цивилизации. И это при том, что основной период его творчества протекал в годы безраздельного диктата государственной идеологии, когда в общественном сознании и искусстве, мягко говоря, не поощрялись проявления русской национальной самобытности. Какую же любовь к родине и неустрашимость надо было иметь художнику, чтобы в этих условиях воссоздавать в своих произведениях исторический облик великой державной России — олицетворения Святой Руси, Дома Пресвятой Богородицы, воскрешая национальные представления о православном духовном идеале, смысле бытия, постоянно обращаясь к обычаям и традициям русского народа, нашедшим выражение в государственности и общественном устройстве, быте, костюме, национальной психологии и морали!

Вызывающие шок у официальных властей публичные выступления И. Глазунова в прессе и многолюдных аудиториях развеивали клеветнические пропагандистские мифы о беспросветном “проклятом прошлом” дореволюционной России, бывшей якобы “тюрьмой народов”. Он открыто и дерзко утверждал, что Россия была самой свободной страной. Ведь она никогда не имела колоний, не торговала, подобно другим, рабами, и не было ей равных по уровню духовности и экономического потенциала.

Создавая художественную летопись исторического пути России, художник неустанно и упорно возвращал в общественное сознание образы великих русских монархов, подвижников православной веры, полководцев, строителей государственности, деятелей литературы и искусства, составлявших могущество и славу Отечества, имена которых были либо очернены, либо преданы лукавому забвению.

Его искусство поднимает людей с колен, открывает новые перспективы, дает соотечественникам пример высокого патриотического служения. Имя его стало одним из самых ярких символов национального самосознания и возрождения России. Для Запада он, по многочисленным отзывам мировой прессы, явился одним из самых значительных современных художников, нашедшим путь к синтезу наследия классической русской и современной мировой культуры, “великим бунтарем против соцреализма”, мужественным творцом, до конца преданным России — “стране с безграничной готовностью к вере и страданию”.

После крушения коммунистического режима в России многое изменилось — и во многом, к сожалению, не в лучшую сторону. Деятели искусства, за исключением так называемой демократической “элиты”, оказались предоставленными сами себе. Но по-прежнему, как высказался о Глазунове Сергей Михалков, “при объявленной “свободе творчества”... на общем фоне духовной и культурной жизни эта фигура не имеет себе равных как по индивидуальности художественного мышления, так и по творческому и общественному имиджу”.

Недавние предъюбилейные выставки произведений И. Глазунова в Московском и Петербургском Манежах со всей очевидностью подтвердили справедливость такого заключения. Как и всегда, он потряс публику, осаждавшую выставочные залы, новыми работами, среди которых особенно выделяются монументальные полотна “Разгром храма в Пасхальную ночь”, “Рынок нашей демократии”, “Христос и антихрист”, другие полотна и архитектурные проекты, открывающие новые грани его таланта. Неподъемные тома книг отзывов вновь, как и в былые годы, полны восторга и благодарности художнику. В этих записях — коротких и пространных — признание народом выдающихся заслуг творца, говорящего не только от себя, но и за весь свой народ. А вот слова уже непосред-ственно в адрес И. Глазунова, услышанные мною в мастерской выдающегося испанского скульптора, классика ХХ века Хуана де Авалоса: “Он показывает, каким должен быть художник. Горе и страдания своего народа, исторические проблемы, которые он воплощает в своих картинах, отделяют его от сиюминутности, от политических интриг. Он идет своим путем. Он выделяется среди общества, которое имеет еще не вполне ясные представления в своих устремлениях, как гениальная личность. Его успех объясняется огромным талантом, искренностью, полной отдачей своей жизни искусству”.

Теперь время вспомнить, как совершалось становление личности этого художника, потрясшего публику уже первой своей выставкой. Родился Илья Сергеевич Глазунов в петербургской семье, корни которой, как свидетельствуют Божьим промыслом сохранившиеся документы, уходят в древность VII века, к основательнице Праги, славянской королеве Любуше, нашедшей, по преданию, себе мужа-пахаря, откуда и возникла фамилия рода художника по материнской линии — Флуг, то есть “плуг”. Один из Флугов был приглашен Петром I в Россию для преподавания математики и фортификации и отличился в битве со шведскими войсками при деревне Лесной. Среди предков И. Глазунова множество известных деятелей, оставивших заметный след в разных сферах русской жизни. К примеру, Константин Арсеньев, основатель русской статистики, географ и историк, был вместе с поэтом В. А. Жуковским воспитателем Императора Александра II. Двоюродный дед, генерал Федор Григорьев, возглавлял первый Петербургский кадетский корпус, в котором воспитывались члены императорской семьи, включая последнего наследника Российского престола.

И самое характерное — все родственники Ильи Сергеевича, независимо от рода их занятий, были людьми, одаренными разными художественными талантами — занимались музыкой, живописью, историей, писали стихи и мемуары. Дядя художника, академик медицины Михаил Глазунов, составил блестящую коллекцию произведений русского искусства, завещанную им Саратовскому художественному музею.

Разнообразные впечатления, получаемые мальчиком в семье, подкреплялись всей атмосферой Ленинграда-Петербурга, “стольного города русской культуры” (как называл его писатель и историк Н. Анциферов). Прогулки с родителями по историческим местам города, его знаменитым пригородам, восприятие красоты памятников, сопряженной с красотой природы, навсегда вошли в душу будущего художника как самые светлые моменты короткого детства, внезапно прерванного войной. Уже на самом пороге жизни ему довелось ощутить леденящее дыхание смерти, когда буквально у него на глазах в голодном блокадном Ленинграде один за другим умирали родители и ближайшие родственники. Чудом эвакуированный дядей Михаилом Федоровичем по “Дороге жизни”, Ильюша оказывается в новгородской деревушке Гребло. А после возвращения в 1944 году в родной город, где, по воспоминаниям художника, тогда было больше скульптур, чем людей, он поступает в среднюю художественную школу при институте имени И. Е. Репина, а затем и в сам институт.

Годы учебы были порой упорного, неустанного овладения секретами профессионального мастерства, формирования мировоззрения и необыкновенно раннего созревания таланта. Уже тогда неистовость И. Глазунова в работе и ее результаты поражали окружающих. Многие соученики младших курсов, как мне известно из свидетельств тех лет, старательно подражали ему — “косили” “под Глазуна”. Выполненный им рисунок руки попадает в учебник для рисования рядом с рисунком Леонардо да Винчи. Его студенческие работы (“Портрет старика с топором” и другие) путают с репинскими и серовскими, что вызывает озорное восхищение его любимого дяди Михаила Федоровича.

Незадолго до окончания института Глазунов получает Гран-при на международной выставке студенческих работ в Праге, что послужило поводом для организации его первой персональной выставки в Москве, в ЦДРИ (1957 год). Мировая пресса сразу же оценила ее как “удар ножом в спину соцреализма”. И действительно, не только иностранцам, но и нашим соотечественникам было чем изумиться. Молодой художник дерзнул представить образ Достоевского, причисленного тогда официальной пропагандой к религиозным фанатикам и реакционерам, вместе с иллюстрациями к его произведениям; явить красоту вечной России в православном восприятии; показать не лакированный, а реальный внутренний мир людей, запечатленный в портретах, а также в образах современного города.

Этот по сути своей вызов официальному искусству имел для Глазунова печальные последствия. После трудной защиты диплома он был распределен сперва в Ижевск, а потом в Иваново преподавателем черчения в ремесленном училище. Но благо, что там в нем не особенно нуждались, и молодой художник решил перебраться в Москву, где после выставки обрел немало друзей.

Последующий этап его жизненного пути символически отражен в картине “Одиночество”: на огромной заснеженной, уходящей под небо лестнице мы видим будто надломленную ветром человеческую фигуру. Куда влечет ее судьба, хватит ли сил одолеть подъем?

В общем, в Москве при отсутствии жилья он был обречен долгое время влачить жалкое существование изгоя; в Союз художников путь был закрыт, и приходилось подрабатывать то грузчиком, то перебиваться случайными заказами на портреты... Но недаром каждого, знакомого с жизнью Ильи Глазунова, поражает его стойкость, воля и, как ныне говорят, непотопляемость. И всем впоследствии достигнутым он прежде всего обязан самому себе, своей нерушимой верности трем императивам, что лежат в основе его творчества и гражданского служения: Бог, Совесть и Россия.

После выхода в начале 60-х годов в Неаполе книги Паоло Риччи, посвященной И. Глазунову, группа итальянских деятелей культуры пригласила его в Италию для работы над портретами. Выставка в Риме, состоявшаяся во время его поездки, произвела сенсацию. Одна из итальянских газет назвала его “Достоевским живописи”. Это был первый прорыв к мировой славе. В последующие годы И. Глазунов создает блистательный цикл иллюстраций к произведениям русских классиков, среди которых центральное место занимают иллюстрации к произведениям наиболее любимого им писателя, мыслителя и пророка Ф. Достоевского. Художник целенаправленно сосредоточил главное внимание на пророческих предвидениях и предчувствиях великого писателя, на обличении им захлестывающего Россию мирового зла, что наиболее ярко выразилось в иллюстрациях к романам “Братья Карамазовы” и “Бесы”. Часть наиболее масштабных работ этой серии — такие, как “Христос и Великий Инквизитор”, “Голгофа”, выполненные маслом, могут рассматриваться как самостоятельные произведения станковой живописи, входящие в ряд историко-философских картин Глазунова.

Наполняя новым глубинным творческим смыслом жанр книжной иллюстрации, он шел к адекватному выражению мира великих русских писателей, создавая образы “людей-идееносцев”, воплощая с большой художественной силой борьбу добра и зла, света и мрака. Представляя в иллюстрациях литературные образы, И. Глазунов в полной мере добивается реализации своего принципа: надо являть их такими, чтобы читатель мог сказать: “Да, другими я их и не вижу”. Не случайно известный актер Ю. Яковлев нашел грим и решение образа князя Мышкина, воспользовавшись образом, созданным художником еще в студенческую пору.

В работе над иллюстрациями к русской классике ориентиром Глазунову всегда служили высокие традиции оформления книг в древней Руси, традиции русских художников-иллюстраторов рубежа ХIХ—ХХ веков, прежде всего относящихся к кругу “Мира искусства”. Едва ли не лучшим, необычайно емким выражением сути творческой работы над оформлением книги являются, на мой взгляд, образные и точные слова самого Глазунова: “Работа художника над книгой требует сопереживания с писателем — организм книги должен быть живым, эмоциональным и глубоко духовным. Художник книги — это как пианист или дирижер, который должен, осмысляя произведение, раствориться в нем, чтобы органично выявить присущую ему индивидуальность, не превращая себя в такого оформителя, амбиции и своеволие которого довлеют над духовным миром писателя или поэта”.

Глазуновым создан изумительный, уникальный цикл произведений “Город”. Если в первых его работах — “Ленинградская весна”, “Последний автобус”, “Ночь”, “Любовь”, “Двое”, “Грехопадение” — тонко переданы атмосфера жизни родного города, сложная гамма лирических переживаний героев, то с годами этот цикл приобретал все более насыщенное социальное и философское звучание.

По мере того, как менялся облик наших городов, из которых выкорчевывались остатки старинной архитектуры, создававшей неповторимую, “теплую” среду обитания, из них будто уходила душа. За всеми этими внешними изменениями скрывались грандиозные социальные сдвиги и катаклизмы, неизбежно деформирующие содержание внутреннего мира людей. Тема наступления бездуховного “прогресса” на живую человеческую душу особенно ярко выражена в картинах “Старое и Новое (Новая Москва)”, “Город”, “В клетке” и других.

Такое искусство, обращенное к душе человека, выражающее правду жизни, а не придуманную жизнь социальных манекенов, было понятно и близко простым людям, оно затрагивало сокровенные душевные струны соотечественников. Одна из самых последних картин цикла “Город” — “Больной. Последний лист”, передающая состояние человека, находящегося на границе жизни и смерти, воспринимается как обобщенный образ нашего нынешнего больного общества.

Известность Ильи Глазунова как непревзойденного мастера портрета, которым гордится культурная и политическая элита всего мира, зарождалась уже в самом начале его творческого пути. Еще в студенческие годы он, по предложению одного из журналов, создает галерею портретов актеров французского театра “ТНП”, возглавляемого тогда Жаном Виларом. Во время первой поездки в Италию он создает портреты Джины Лоллобриджиды, Джульетты Мазины, Микеланджело Антониони, Федерико Феллини и других великих мастеров мировой культуры. Затем последовали приглашения от известных политических деятелей и монарших особ, президентов и глав религиозных конфессий — премьер-министра Дании Крага, короля Швеции Карла Густава, президента Финляндии Кекконена, премьер-министра Индии Индиры Ганди, а также королей Лаоса, Испании; наконец, от папы Римского.

Портрет — это документ человеческого духа, считает художник. И чей бы портрет он ни создавал — своего ли соотечественника, чилийского музыканта или итальянского президента — внутренний мир человека для него одинаково важен и неповторим.

Бывшие советские лидеры, видя колоссальный успех Глазунова, не хотели отставать от западной элиты и просили художника написать их портреты. Но он, утверждая, что каждый человек для него интересен, считает, что написать портрет — это не значит заведомо сделать комплимент. Мне известны случаи, когда люди боялись становиться его моделью. “Илья Сергеевич слишком глубоко проникает в душу”, — признался один высокопоставленный чиновник. Рискну сказать: если раньше о Тициане говорили, что он своими портретами вводит в дворянское достоинство, то о Глазунове — “художнике королей и короле художников” (как его нередко называют в зарубежной прессе) можно сказать, что он вводит человека в историю.

“В портретах я стараюсь запечатлеть лик эпохи, — размышляет художник. — Портрет, по-моему, внутренняя сущность человека, музыка его души. Нет неинтересных лиц, как нет неинтересных людей, потому что каждый человек имеет свою бессмертную душу, свою психологию, и выразить это, выразить отношение к человеку — есть задача портретиста”.

Сложность этой задачи заключается в том, чтобы, верно передавая внешние черты, не сбиться на фотографичность. Но, как говорил великий Достоевский, человеческое лицо только в редкие моменты выражает главную черту свою, “главную идею физиономии”. В умении приискать и захватить этот момент, “когда субъект наиболее на себя похож”, и состоит дар портретиста.

Разумеется, увидеть человеческое, духовное в человеке, а затем художественно воплотить увиденное, требует не только природного таланта, но и высочайшей культуры, и профессиональной школы.

В цикле “Образы России” Илья Глазунов, как никто другой, отразил лик Родины во всем величии ее многовековой истории, в неповторимой красе ее природы. А чувство природы у него поистине удивительное. Он полон восхищения одухотворенной целительной красотой вечерних полей, волнующейся гладью озер, тревожным кипением облаков в грозовом небе, которое, пожалуй, никто не умеет писать так, как Глазунов. Можно по-разному восторгаться природой и писать ее. В одном случае — воспринимая лишь видимый глазом образ мира. В другом — нечто значительно большее, видимое душой и сердцем. Глазунову за внешними зримыми чертами родной природы открывается образ Божьего храма, идеальным воплощением которого является Россия во всех ипостасях ее существования.

Характерной стороной творчества художника всегда было и остается слияние в едином образе истории и современности, от чего картины его обретают символическое звучание и, действительно, воспринимаются как образы вечной России в протяженности ее многовекового бытия. Достаточно вспомнить такие классические полотна, как “Господин Великий Новгород”, “Русь”, “Русский Север” и другие, созданные во время поездок по древнерусским городам. В контекст современной тематики органично включаются народные предания, легенды, евангельские сюжеты. К примеру, один из мотивов творчества художника связан с легендой о прекрасном граде Китеже, опустившемся на дно озера Светлояр при нашествии полчищ врагов. В картине “Град Китеж” образ дивной красоты града, проступающий в водной глади, противопоставляется современному миру с его унылыми коробками домов — “машин для жилья” — и снующими колоннами демонстрантов.

Выдающимся вкладом в отечественное искусство стал цикл картин, посвященных Куликовской битве, и серия историко-философских полотен 70-х и 80-х годов — “Возвращение блудного сына”, “Гимн героям”, “Прощание” и другие. Все эти произведения, как и последующие, освещены православным светом, идущим от Христа. Ибо в основе русской духовности всегда был Он — “любимый и желанный русской душою” — по выражению религиозного мыслителя, отца Сергия Булгакова. Недаром критико-политические доносы на художника снабжались такими убийственными аргументами, что из каждой его картины “подозрительно выглядывает Христос”.

Непосредственно к образу Христа художник обращается в картине “Христос Воинствующий”. В этом новом для русского искусства осмыслении образа Спасителя он явлен стоящим на растрескавшейся, будто пропитанной кровью земле, у засохшей смоковницы на фоне повергаемого в прах города. После, мягко сказать, интеллигентски-размягченной трактовки образа Сына Божьего у Ге, Крамского, Поленова, теософско-мистических вдохновений Врубеля, авангардистски-хипповых вариаций, характерных для ХХ века, мы словно присутствуем при новом явлении этого образа с его иконно-напряженной энергией воли, стремлением попрать зло в мире. “Не мир, но меч принес Я вам”...

Илья Глазунов, как человек и художник истинно православного духа, не только утверждает величие образа Спасителя, но и обнажает темные силы лжепророчества, которые во многих признаках открываются в его картине "Христос и антихрист". Лжепророки! Сколько их было! Сегодня они бесчинствуют не только в сфере оккультизма, разных социально-политических теорий, но и берут приступом отечественную и мировую историю, намереваясь окончательно покончить с ней. С одной стороны, издаются многотомными тиражами труды творцов так называемой "новой хронологии истории", воскрешающих бредни душевнобольного Н. Морозова, участника покушения на Александра II и приговоренного к вечной каторге. Некоторые из сторонников этой "новой" концепции истории, исповедуя яростную ненависть к Христу и крестителю Руси князю Владимиру, клянут Россию за то, что она избрала православный путь, когда, по их мнению, наиболее предпочтительным был бы путь католический, на худший момент — исламский. Но самый идеальный — это тот, которым шла Хазария...

Другие, вторя им и столь же злобно обрушиваясь на православие, но причисляя себя к русским патриотам, призывают обратиться к славянским корням, упоминая даже древнейшие творения человечества — Веды и "Авесту", созданные нашими арийскими предками. Даже для человека, знакомого с этой ранее практически закрытой исторической темой, трудно определить, чего здесь больше — агрессивного дилетантизма и графоманства или сознательного введения в невежество. Ведь в истории все вытекает одно из другого. И тот, кто действительно знаком, например, с "Ригведой" и "Авестой", должен увидеть, что явление христианства было закономерным. И именно в учении великого пророка Заратуштры, изложенном в "Авесте", сформулированы основные постулаты христианства: представление о мире как борьбе добра и зла; о победе добра над злом, о пришествии в мир Спасителя. И не случайно именно зороастрийские маги (волхвы) пришли приветствовать рождение Христа, ведомые Вифлеемской звездой. А основополагающие принципы жизненного устройства древних ариев, закрепленные в "Ригведе" и других документах, касающиеся религиозных воззрений (в частности, единобожия), монархического правления, сословного разделения общества, нашли прямое отражение в жизни многочисленных славянских племен, а затем в государственном и общественном строе России.

Вот почему на картине Глазунова "Вечная Россия" мы видим священную гору арийцев Хараити и свастику на свергаемом Перуне и на облачениях православных святых, вот почему на его полотнах возникают образы Заратуштры, жреца со славянского острова Рюген, славянских князей Рюрика, Трувора и Синеуса — внуков новгородского князя Гостомысла, превозносившихся ранее в качестве норманнов. Таким образом, Илья Глазунов, первый из художников, прозревая толщу времен, связывает нас с нашими изначальными национальными корнями, восстанавливая историческую правду и тем самым связывая с будущими поколениями, которым эта правда, веками скрываемая всякого рода врагами славянства, должна открыться в полной мере.

Наиболее масштабно талант И. Глазунова как художника, мыслителя и историка проявился в монументальных композициях эпического звучания, покоряющих мощью, колоритом, поэзией, музыкальностью, — “Мистерия ХХ века”, “Вечная Россия”, “Великий эксперимент”, составивших своеобразный триптих, к которому примыкает и более поздняя картина “Россия, проснись”, а также две совсем новые — “Разгром храма в Пасхальную ночь” и “Рынок нашей демократии”. Эти произведения, которые можно назвать симфониями в красках, не имеют аналогов в мировом искусстве как по широте и глубине охвата исторического материала, так и по способу воплощения художественного замысла.

Появление каждой этапной работы Глазунова вызывало настоящее общественное потрясение, чреватое подчас для самого художника весьма прискорбными последствиями. Помню, как однажды, встретившись с Александром Сергеевичем Трофимовым, замечательным художником и педагогом, другом и соратником Ильи Сергеевича по борьбе за сохранение памятников истории и культуры, к сожалению, недавно почившим, я услышал от него, что Глазунов, еще не остывший после очередной схватки с властями, заканчивает новую картину “Прощание”, изображающую сцену похорон на загородном кладбище.

“Ну, теперь Илюша точно “загремит”, — сокрушенно прокомментировал Трофимов свое сообщение.

“Что же это за картина? И кто кого хоронит?” — встревожился я. “Кого хоронят? — как-то отрешенно отозвался Александр Сергеевич. — Россию хоронят...”

Этот разговор состоялся уже после того, как неукротимый Глазунов, действительно, едва не “загремел” за рубеж, когда на Политбюро ЦК решался вопрос о принудительной высылке его из страны за “Мистерию ХХ века”. Помешала этому мировая известность художника. Король Лаоса, хорошо знавший в молодости Шаляпина, наградил его орденом Вишну; Индира Ганди вручила премию имени Д. Неру; португальский принц Браганца — орден святого Михаила, которым с рыцарских времен отмечаются заслуги людей, отличившихся в борьбе с силами сатаны. Две старейшие испанские Королевские академии художеств — в Мадриде и Барселоне — избрали Глазунова своим почетным членом.

Его выставки с триумфом проходят по столицам и крупнейшим городам мира — от Мадрида до Токио, и, по мнению их посетителей, открывают мир России гораздо шире и глубже, чем все предшествовавшие выставки советских художников. Мировая пресса говорит об искренности, подлинности его искусства, лишенного холодного академизма и фальшивого оптимизма (“Эпока”, Италия), о синтезе классической русской и современной мировой культуры (“Йо”, Испания) и т. д. При этом иностранные журналисты, пытаясь разгадать “феномен Глазунова”, выражают искреннее изумление — чему не раз я был свидетелем, — зачем он так безоглядно рискует, создавая картины вроде “Мистерии”? Но именно поэтому, при всей славе Глазунова, огромном общественном резонансе, который вызывали работы художника, ему, в отличие от других его менее одаренных коллег, ни заказов, ни наград, ни премий не давали. Равно как не принимали его и в Академию художеств. Однако, невзирая на столь неласковое отношение властей и критические погромы в официальной прессе, Глазунов не менял своих убеждений. На каждую его выставку приходило до двух, а то и больше, миллионов человек — абсолютный рекорд в мировой выставочной практике!

Помню, как были удивлены преподаватели и студенты созданной Глазуновым Российской Академии живописи, ваяния и зодчества, которых он вывез в Италию, когда узнали, что там проходят семинары, посвященные “мистическому реализму” их ректора. Профессор одного из американских университетов рассказывал мне, что картина Глазунова “Вечная Россия” служит ему главным пособием в преподавании истории нашей страны.

Но картины художника ценны не только тем, что становятся источником познания и эстетического наслаждения. Главное — они дают людям мощнейший духовный заряд, помогающий выстоять в самых трудных ситуациях. Я видел репродукции его картин в приемных покоях больниц, в домах обездоленных фермеров и в квартирах участников разных общественных движений. Но самым удивительным было для меня свидетельство тележурналиста Александра Невзорова, который во время войны в Приднестровье в одном из окопов увидел репродукцию “Вечной России”, которая была пришпилена двумя расплющенными гильзами к деревянной крышке снарядного ящика. А недавно один известный ученый, вернувшийся из поездки в Югославию, ставшую жертвой агрессии НАТО, рассказал мне, что и там в разных местах видел репродукции глазуновских работ...

Впрочем, для меня такое живое и теплое восприятие искусства Ильи Глазунова в самых разных странах вполне объяснимо. Ибо он сам, бесконечно любящий свою Родину, глубоко русский человек, в высшей степени наделен, по выражению Достоевского, “всемирной отзывчивостью”, то есть способностью глубокого восприятия и воплощения в своих произведениях национального духа и культуры других народов. Она проявляется не только в портретах выдающихся деятелей современности, о которых уже шла речь, но, пожалуй, особенно ярко — в циклах работ, созданных в самых “горячих точках” планеты — Лаосе, Вьетнаме, Чили, Никарагуа.

Мне не раз доводилось быть свидетелем, с каким искренним восхищением относится Илья Сергеевич к творческим свершениям представителей других народов. Но один забавный случай запомнился особенно. Это было во время поездки в Испанию вместе с группой студентов и преподавателей Российской Академии, которую он вывез (как обычно, за свой счет!) для знакомства с произведениями европейского искусства в коллекциях испанских музеев.

Прибывшие из аэропорта в один из отелей около часу ночи, участники поездки едва успели сложить вещи, как были “подняты по тревоге” для немедленного похода в мадридский Прадо — известнейший музей мира. Возглавляя шествие по обсаженной могучими каштанами аллее, Илья Сергеевич, несмотря на утомительный пятичасовой перелет, был самым бодрым и заражал всех предвкушением знакомства с великими произведениями, которое было намечено на утро.

И вот мы у цели. В ярком лунном свете мерцает стеклами окон фасад знаменитой сокровищницы искусства с памятником Веласкесу перед входом. После общего недолгого благоговейного молчания Илья Сергеевич начинает разговор о коллекции музея, поражая всех нас энциклопедическим знанием мировой культуры и удивительной, свойственной только ему эмоциональностью изложения.

Поездка в Испанию закончилась, как и начиналась, ночным походом к Прадо. И здесь случилось нечто изумительное. Лихо вскочив на постамент памятника Веласкесу, Глазунов поцеловал башмак скульптуры великого испанского художника. “Это же — гений!” — повернувшись к нам, объяснил он свой по-детски непосредственный всплеск чувств. А незадолго до этого, приехав в Толедо, чтобы полюбоваться картинами гениального Эль Греко, мы задержались на привокзальной площади, захваченные зрелищем несущихся над городом облаков. Тут же в памяти всплыла картина “Грозовые облака над Толедо”. И вдруг я услышал эмоциональный возглас Ильи Сергеевича: “А кто из современных художников выразил трагедию Чернобыля? Никто. Это сумел Эль Греко!”

...Когда говорят или пишут об Илье Глазунове, нередко словно бы забывают о его свершениях в других сферах искусства, например, в области театра. Еще в студенческие годы он был страстно увлечен музыкой, искусством выдающихся певцов и музыкантов, даже хотел было стать театральным художником. Этот творческий импульс дал плоды в зрелую пору, когда вместе с женой, Ниной Виноградовой-Бенуа, тонким знатоком русского костюма, он создал потрясающее оформление к постановкам опер “Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии” Н. Римского-Корсакова в Большом театре, “Князь Игорь” А. Бородина и “Пиковая дама” П. Чайковского в Берлинской опере, к балету “Маскарад” А. Хача-туряна в Одесском оперном театре...

Здесь им были продолжены традиции великих русских художников — таких, как В. Васнецов, А. Бенуа, К. Коровин, А. Головин и другие, заложивших на рубеже ХIХ—ХХ веков основные принципы современного театрально-декорационного искусства. Постановки с декорациями, созданными по эскизам И. Глазунова, воскрешающими дух знаменитых “Русских сезонов” в Париже, имели огромный успех. Театральные критики с восторгом отзывались о “поющей живописи” Глазунова, шедшего, как всегда, и против нынешних модернистских течений, захлестнувших театральную сцену, и против казенного натурализма. Мне рассказывали, как он, приехав в Берлинскую оперу и увидев воплощение своих эскизов лучшими декораторами театра, пришел в ужас. “Да это же не облака, а вата!!!” И, немедленно схватившись за кисть, за ночь до премьеры переделал всю работу. Успех спектакля, каждая картина которого встречалась аплодисментами, был ошеломляющим.

Для многих русских художников, особенно прошедших школу Петербургской Императорской Академии художеств, неизменным оставался интерес к архитектуре. Не мог быть чуждым ему и Глазунов, выросший в атмосфере дворцовых ансамблей родного города, поражающих великолепием интерьеров. Первым его архитектурным проектом стал конкурсный проект музея народного искусства в Палехе, выполненный им вместе с молодым архитектором Поликарповым в традициях “новорусского стиля”, раздавленного в годы революции натиском авангарда. Этот проект, резко отличавшийся от дру-гих, попался на глаза и приглянулся тогдашнему министру иностранных дел А. А. Громыко, вследствие чего Глазунов был приглашен в Мадрид, где тогда строилось новое здание советского посольства. Но за ним оставили только работу над интерьерами. И когда мне посчастливилось увидеть оформление этих интерьеров, я был ошеломлен: в холле и залах здания, построенного по канонам “корбюзьевского” мышления, неожиданно открылся величественный державный дух русского зодчества, который исходил от столь любимого художником Петербурга и лучших творений отечественной архитектуры! Мэр Мадрида Терно Гальван говорил, что эти интерьеры станут украшением испанской столицы. А испанские журналисты писали, что “не надо даже ездить в Россию, все известно из работ Глазунова”.

Однако обо всем этом на родине художника в средствах массовой информации не было произнесено ни слова. Как замалчивается до сих пор и поражающая воображение его работа над реставрацией и реконструкцией зданий Московского Кремля, в том числе Большого Кремлевского Дворца, с чем никак не могли справиться бывшие советские архитекторы.

Великие творцы, независимо от своей творческой профессии, всегда ощущали непреодолимую тягу к исповедальному слову. Одни писали дневники или мемуары, другие выражали себя в стихах, третьи создавали целые трактаты по теории и истории искусства. Суть этого влечения прекрасно определил Иван Ильин: “Они призваны не только творить, но и преподавать ; не только созидать творения, но и подслушать свое творчество и рассказать о нем другим творящим людям ... Мало самому гореть — надо других научить горению ”.

Не мог миновать этой стези и Илья Глазунов. В 1965—1966 годах в нескольких номерах журнала “Молодая гвардия” была напечатана его книга “Дорога к тебе” — лирическая исповедь о пути к познанию России, ее богатейшей истории и великой культуры, выделяющейся среди культур других народов своей православной духовностью. Для тех лет, когда само понятие “русское нацио-нальное сознание” было изъято из лексикона, эта книга воспринималась как гимн историческому бытию России, ее национальному величию.

Мысли и предчувствования, заложенные в книге, Илья Глазунов упорно развивал затем и в творчестве, и в своих устных и печатных выступлениях, открывая новые горизонты духовной жизни народа, возвращая из забвения и очищая от клеветнических ярлыков имена великих русских подвижников и мыслителей. В одной из статей он поднял на щит имя великого реформатора Столыпина, чем вызвал истошный вой “истинных марксистов”. И сегодня на вопрос: “Кому из политических деятелей Вы отдаете предпочтение?” — он без колебаний отвечает: “Тому, кто с наибольшей полнотой сможет воплотить идеи Столыпина”. Поистине пророческими оказались и мысли художника о путях развития русской общественной жизни, например, в русле монархической государственности, казавшиеся тогда фантастическими, а ныне ставшие весьма и весьма актуальными.

— Да, он поднимал Россию с колен, — говорил мне приезжавший из Рима известный русский публицист Евгений Вагин, в 70-е годы принудительно выброшенный в эмиграцию после отсидки в лагерях и ставший за рубежом одним из создателей независимого русского альманаха “Вече”. Кстати, в становлении и деятельности этого издания, поставившего своей задачей объединение русских патриотических сил в эмиграции и на родине, самую значительную роль сыграл сам И. Глазунов. Свидетельством того, сколь огромное воздействие оказывала на национально мыслящих людей многосторонняя деятельность Глазунова, могут служить слова писателя такого масштаба, как Валентин Распутин: “Просветителем многих из национально просветившихся... был Илья Глазунов...” О том же самом писали Владимир Солоухин и Валерий Ганичев, говорили другие творческие деятели.

Созданный Глазуновым в начале 60-х годов патриотический клуб “Родина”, к деятельности которого были привлечены многие авторитетные люди страны, стал одним из первых питомников национального самосознания. Увы, как и следовало ожидать, он через некоторое время был ликвидирован. Организация Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, давшего легальную и стабильную возможность вести борьбу за национальные святыни — тоже во многом заслуга Глазунова.

Несколько лет назад мне довелось присутствовать на торжестве открытия Белых палат на Пречистенке после их двадцатилетней реставрации. И выяснилось, что этот памятник допетровской эпохи спас опять-таки Илья Глазунов, бросившийся вместе с друзьями и поднятыми по тревоге студентами под бульдозеры, когда не только Белые палаты, но и всю Пречистенку должны были снести для расширения проезжей части в связи с ожидавшимся приездом в Москву американского президента. На торжество сам Глазунов приглашен не был, ибо одной из ведущих фигур на нем был ответственный чиновник, который в прошлом сам занимался разгромом Москвы.

Особой вехой в биографии Глазунова была возглавленная им и выигранная битва за спасение исторической Москвы — вернее, того, что от нее осталось к началу 70-х годов. Особенно сильный ущерб был нанесен городу в 30-е годы при осуществлении Генерального плана его реконструкции, взлелеянного Лазарем Кагановичем. Святыню России, воспетую во множестве произведений, приводившую в трепет иностранцев своей красотой, Каганович объявил “невообразимым хаосом, созданным будто пьяным мастеровым”, подлежащим уничтожению ради постройки “нового коммунистического города”. Последующие перепланировки и перестройки, возобновившиеся в хрущевские времена и продолжившиеся в брежневские, довели Москву до того состояния, что она была вычеркнута из международного реестра исторических городов.

Помню, как однажды глубокой ночью, замученный дневными заботами, но, как всегда, сверхдеятельный Илья Сергеевич монтировал с друзьями в своей мастерской огромнейший альбом, показывающий былую Москву, несравненный образец мирового градостроительного искусства — и отражающий невосполнимые утраты, нанесенные столице, которой грозило превращение в безликий населенный пункт. Этот фундаментальный труд стал веским аргументом в руках Глазунова, неустанно бомбардировавшего высшие органы власти. Но решающий удар по Генплану он нанес, когда ему вместе с известным композитором Вячеславом Овчинниковым удалось собрать подписи самых выдающихся деятелей науки и культуры, с которыми Политбюро особенно считалось, под письмом, направленным в эту по тем временам высшую инстан-цию. Генплан был выставлен на обозрение в Манеже и раскритикован возмущенной общественностью. После чего он был “зарублен”, имена его авторов сняты с представления на Ленинскую премию, а при ГлавАПУ Москвы был создан общественный совет, без санкции которого разрушения исторической застройки не могли допускаться.

Все свои подвижнические деяния Илья Глазунов совершал, опираясь не только на плечи своих друзей и единомышленников, но и на незримую духовную поддержку миллионов восторженных поклонников его творчества. В разного рода инстанциях и учреждениях он всегда умел находить людей, которые, даже не разделяя его убеждений, становились его союзниками.

Естественно, что восприятие личности художника и его деятельности в разных общественных кругах было и остается весьма неоднозначным. Об отношении к нему прежних властей уже говорилось. Так называемая художественная и критическая “элита” люто ненавидит его и при одном упоминании имени Глазунова словно сбивается в волчью стаю. При этом ярлык националиста был и остается самым “убойным”, самым зловещим в травле Глазунова. Но даже в среде патриотически настроенных людей, просветившихся от самого Глазунова, он не всегда чувствует себя вполне комфортно...

Взаимоотношения художника с теми, кого относят к российским патриотам, — прямо скажу, не простая тема. Кое-кого настораживает и даже отчуждает то, что Илья Сергеевич — это образец элегантности в манерах, в общении, в умении водить машину, носить модные костюмы и красивые галстуки. Подобную элегантность он, кстати, воспитывает и в своих студентах. “Художник не тот, кто ходит в рваном свитере, в стоптанных башмаках и обедает на газете, — внушает он. — Художник тот, кто при безупречном внешнем виде способен воодушевить современников величавыми образами духа, чье искусство, по словам Васнецова, — это свеча, зажженная перед ликом Бога”.

Но помимо внешнего раздражающего фактора есть и иные, что носят более глубинный характер. Одних смущает широта круга общения художника, который не признает групповой замкнутости. Другие просто не выдерживают его жизненного напора. Глазунов же, в свою очередь, не может смириться с тем, что иные “радетели”, причитающие о несчастной России, зарываются с головой в свои личные творческие проблемы и беды, как в почву, и не хотят подняться над нею. В этом смысле примечательно признание, услышанное мною от одной коллеги-журналистки. “После знакомства с Ильей Сергеевичем я поняла, что живу слишком легко и лениво. Меня сразу потрясла и перевернула его энергия и целеустремленность, когда он в беседе со мной воскликнул: “Где Ваше национальное самосознание? Где Ваша бодрость? Ничтожные и ленивые всегда всем недовольны, потому что у них нет творческого духа!” Я, огорчась, вскричала: “Нет, у меня есть национальное самосознание!” — “Неправда, дорогая, — припечатал он. — У Вас есть подсознание, а сознание — это совсем другое”... И тогда я поняла, что у Глазунова не бывает случайного штриха, образа или слова. И в каждом из них я стала видеть пронзительную нежность, любовь к России и боль за нее. Молитву за Россию”.

В отношении к Глазунову проявляется отношение к России не только его друзей, но и врагов. Некогда тот же Валентин Распутин коротко и емко сказал: “Кто против Глазунова — тот против России”. И действительно, нанося удары по Глазунову, его недоброжелатели стремятся нанести урон прежде всего самой России, всячески воспрепятствовать ее пробуждению и духовному возрождению. В целом же история травли художника напоминает театр абсурда. Ибо критики, выдвигая свои обвинения, не заботились даже о видимости логических увязок. Я уж не говорю о прямой клевете и подлогах.

Раньше его клеймили за воспевание ушедшей в прошлое “патриархальной Руси”, за “религиозный мистицизм”, проповедь Достоевского, “уводящего Русь в монастырь”. Вопреки здравому смыслу его, с одной стороны, обличали как отщепенца, искусство которого тормозит построение “светлого будущего”, а с другой — как официального прихлебателя власти, извлекающего выгоду из портретирования королей и советской правящей верхушки.

Теперь ярлыки антисоветчины или религиозного фанатизма уже не годятся, и в ход запускаются новые. Чтобы не утомлять читателя, перейдем сразу к последней кампании травли в связи с только что прошедшими выставками художника, прозвучавшей как некий новый “крестовый поход” на Глазунова и Россию. Не касаясь мелких злобно-пакостных обвинений, начну с главного. Глазунова вдруг объявляют гением, крупнейшим художником нашего времени, причем без всяких кавычек. За что же? Оказывается, за то, что “...он призван завершить и довести до абсурда традицию так называемого русского социального реализма, зафиксировать ее упадок и разложение”. И Глазунов, по мнению одного из критиков, “обозначил собою превращение русского реализма в кич, плакат, подчеркнул характернейшее для русской традиции превалирование литературы и идеологии над собственно живописью... Он наглядно показал, чем стала русская культура в своем развитии, к чему приводит идеологичность, ангажированность, стремление к жизнеподобию и доступности...”

Каким же образом, по мнению критика, Глазунову удалось достичь такого “эпохального” результата? А прежде всего таким, что он продолжает “традиции помпезной и многофигурной русской исторической живописи с ее патриотическими мотивами, преклонением перед масштабным подвигом и масштабным злодейством...”

Вот такая похоронная музыка по поводу мнимой смерти русского реализма с его великими именами звучит сегодня со страниц “демпрессы”. А кто же ее заказчики? В связи с этим приведу выразительную цитату, автор которой достаточно известен. “Посеяв в России хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих помощников и союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства, например, мы постепенно вытравим их социальную сущность. Отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, исследованием тех процессов, которые происходят в глубине народных масс. Литература, театры, кино — все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых творцов, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма и предательства...”

Так говорил еще в 1945 году печально знаменитый Аллен Даллес, руководитель политической разведки США в Европе, ставший впоследствии директором ЦРУ. Дальнейшие комментарии, полагаю, излишни.

Итак, Глазунов “покончил” с русским реализмом, доведя его до кича, плаката, абсурда. А что делать с самим Глазуновым? Как отблагодарить за такую заслугу? “Убить Глазунова”, — таков установочный заголовок одного из недавних разносных пассажей. И это не из области черного юмора. Обозначенной цели можно достичь разными путями. К примеру, объявить, что "всякая убежденность кончается нетерпимостью и фашизмом, всякий реализм — плакатом, символом, кичем..." А Глазунов — человек убежденный и, сверх того, своих убеждений, в отличие от “демократов”, никогда не менял. Значит... В общем, спасибо “демократии”, чей омерзительный рынок столь хлестко разоблачил художник. Но, думается, рано бесы хоронят и его, и столь любимую им Россию, и ее великое искусство!

Кстати, несмотря на все прежние и нынешние критические наветы, он в преддверии своего юбилея по результатам общественного опроса, проведенного ВЦИОМ в 1999 году, был назван "самым выдающимся художником ХХ века". Его имя присвоено одной из малых планет, а ЮНЕСКО удостоило его своей высшей награды — Золотой медали за выдающийся вклад в мировую культуру.

Илья Глазунов, несмотря на тяжкую, только ему посильную ношу истинного подвижника и патриота, находится в зените своих творческих сил. Достаточно сказать, что уже близка к завершению заветная, сокровенная книга художника “Россия распятая”, многие главы из которой уже печатались в “Нашем современнике”. И, конечно же, будут написаны новые картины, которые так нужны нашему больному и расколотому обществу.

 

Глазунов Илья., Россия распятая - все главы





главная | в библиографию | наверх
поиск по сайту


Copyright Андрюша Кременчук.
designed by   А. Кременчук ( KArowa ) 2003 - 2007